МАНИПУЛЯЦИЯ СОЗНАНИЕМ

С.Г.Кара-Мурза. О Политэкономии. 3. Ограничение темы: «исправление имён»

Перейти вниз

С.Г.Кара-Мурза. О Политэкономии. 3. Ограничение темы: «исправление имён»

Сообщение  И.Т. в Ср Мар 21, 2018 10:42 pm

С.Г.Кара-Мурза

https://sg-karamurza.livejournal.com/290546.html

О Политэкономии. 3.


3. Ограничение темы: «исправление имён»

«Мы — рабы слов»,— сказал Маркс, а потом это буквально повторил Ницше. Этот вывод доказан множеством исследований, как теорема. Культурный багаж современного человека начинается с познания понятий, которые служат основой убеждения.
Люди осваивают «картины мира», оперируя понятиями: «Человек воспринимает мир не как хаотический поток образов, символов и понятий. Вся информация из внешнего мира проходит через картину мира, представляющую собой систему понятий и символов, достаточно жестко зафиксированную в нашем сознании. Эта схема-картина пропускает только ту информацию, которая предусмотрена ею. Ту информацию, о которой у нас нет представления, для которой нет соответствующего термина (названия), мы просто не замечаем. Весь остальной поток информации структурируется картиной мира: отбрасывается незначительное с ее точки зрения, фиксируется внимание на важном. Основу картины мира составляют этнические ценности, поэтому важность информации оценивается с этнических позиций. Таким образом, этничность выступает в роли информационного фильтра, сужая спектр допустимых и желаемых реакций человека на ту или иную жизненную ситуацию» (см. [61, с. 60]).
Конкретный предмет наших рассуждений – понятие политическая экономия (политэкономия). Это одно из ключевых понятий той картины мира, которая выстраивалась в Западной Европе в ходе становления капитализма и науки. Слово политэкономия соединила две новых сущности и две общественные сферы: система народного хозяйства и система познания (на основе научном методе) хозяйства в контексте общества, страны и государства.
Политэкономия – сложная и очень широкая категория. Образ народного хозяйства непрерывно уточнялся и усложнялся с использованием новых инструментов и методов науки, и рациональное ядро этого образа усиливалось идеологией и новой этикой. Понятно, что новое общество и новая картина мира Запада были на раннем этапе (ХVII–ХVIII вв.) были специфическими и уникальными явлениями. Старый Запад был преобразован, оказался необычно экспансивным и агрессивным, и крупные цивилизации и страны были вынуждены начать тяжелые и болезненные программы модернизации. Другие стали колониями, полуколониями или доминионами. Их элиты должны были пройти через новые формы образования – или на Западе, или в новых учреждениях с европейскими учебниками и преподавателями. Часть этого образованного слоя воспринимает понятия и доктрины Запада как универсальные подходы к проблемам других стран, их природы и культуры. Попытки имитировать приемы Запада чаще всего проваливаются, а иногда приводят к катастрофе или бедствию.
В ХVIII веке политэкономия стала учением конкретно именно англо-саксонской культуры. Даже внутри Запада, который уже сложился в цивилизацию, хотя пережил многовековой период внутренних войн, не все культуры этой цивилизации приняли политэкономию как единую парадигму. Например, католический Юг (особенно Испания), отвергал представления политэкономии либерализма – в испанских словарях и сейчас политэкономия называется хрематистикой. Противостояние монархистов с либералами было острым, и до сих пор патернализм сохраняется в подсознании.
Но и в северной Пруссии английская политэкономия не принималась. Немецкие экономисты не приняли предложения считать английскую политэкономию за основу единой экономической теории для различных стран, прежде всего европейских. В конце ХVIII в. начали выходить важные труды А. Мюллера и Ф. Листа, которые заложили фундамент системы, которую назвали исторической политэкономии. Различия от политэкономии А. Смита и Д. Рикардо, которые старались создать автономную от этики научную теорию, а немецкие ввели в модель исторической политэкономии проблемы взаимодействия государства, религии и этики. Такая уже политэкономия относилась к категории общественной науки. Важным аспектом структуры этой науки была национальная политэкономия. Можно сказать, что английская и немецкая политэкономии развивались в рамках двух разных парадигмах.
Между этими парадигмами существовал «когнитивный конфликт». Ф. Лист в книге «Национальная система политической экономии» выступил против попытки создать универсальную космополитическую экономическую концепцию. История показала, что экономика каждой страны развивается по своим законам, и абстрактная классическая модель политэкономии далека от реальности, а каждая страна должна вырабатывать свою «национальную экономию», предметом которой должно быть хозяйство определенного народа. Ф. Лист даже выступал против ряда постулатов Смита и Рикардо, а также против трудовой теории стоимости.
Маркс приложил много усилий, чтобы разгромить историческую политэкономию (как и концепцию русских народников), но немецкая школа развивалась, и, пройдя пять периодов, действовала до конца ХХ века. Маркс назвал это направление «вульгарной политической экономией». Во втором издании «Капитала» он написал такое Послесловие: «В Германии политическая экономия до настоящего времени оставалась иностранной наукой. … Отсутствовала, таким образом, жизненная почва для политической экономии. Последняя импортировалась из Англии и Франции в виде готового товара; немецкие профессора политической экономии оставались учениками. Теоретическое выражение чужой действительности превратилось в их руках в собрание догм, которые они толковали в духе окружающего их мелкобуржуазного мира, т. е. превратно. … Косноязычные болтуны германской вульгарной политической экономии бранят стиль и способ изложения “Капитала”» [23, с. 13, 19].
О. Шпенглер подчеркнул специфику культурных корней английского капитализма: «Английская хозяйственная жизнь фактически тождественна с торговлей, с торговлей постольку, поскольку она представляет культивированную форму разбоя. Согласно этому инстинкту все превращается в добычу, в товар, на котором богатеют… Властное слово “свободная торговля” относится к хозяйственной системе викингов. Прусским и, следовательно, социалистическим лозунгом могло бы быть государственное регулирование товарообмена. Этим торговля во всем народном хозяйстве получает служебную роль вместо господствующей. Становится понятен Адам Смит с его ненавистью к государству и к “коварным животным, которые именуются государственными людьми”. В самом деле на истинного торговца они действуют, как полицейский на взломщика или военное судно на корабль корсаров» [14, с. 78-80] .
В России экономисты склонялись к классической политэкономии, но единого выбора не было. Важным фактором было то, что в России прежде всех был издан перевод «Капитал» Маркса. Интеллигенция погрузилась в изучение марксизма, но понять политэкономию – и классическую и марксистскую (тоже английскую) – было очень сложно. В.И. Ленин, заканчивая первый большой труд «Развитие капитализма в России», надолго углубился в это учение. Он написал в 1898 г. большую рецензию на учебник политэкономии А.А. Богданова («Краткий курс экономической науки». 1897) и сделал замечания, изложив свои интерпретации.
Он писал: «Автор с самого начала дает ясное и точное определение политической экономии, как “науки, изучающей общественные отношения производства и распределения в их развитии”, и нигде не отступает от такого взгляда, нередко весьма плохо понимаемого учеными профессорами политической экономии. … Воззрение на политическую экономию, как на науку о развивающихся исторически укладах общественного производства, положено в основу порядка изложения этой науки в “курсе” г-на Богданова… Автор излагает содержание науки … в форме характеристики последовательных периодов экономического развития, именно: периода первобытного родового коммунизма, периода рабства, периода феодализма и цехов и, наконец, капитализма. Именно так и следует излагать политическую экономию…
Выдающееся достоинство “курса” г-на Богданова и состоит в том, что автор последовательно держится исторического материализма» [63].
Кажется, странно, что «ученые профессора плохо понимали политическую экономию». Книги были доступны, они бывали в Европе, общались с авторитетными учеными. Почему же они не могли понять «ясное и точное определение политической экономии»? «Держаться исторического материализма» – недостаточно для внятного объяснения «содержание науки». Более того, если рядом выложить «ясные и точные определения политической экономии» трех главных авторитетов – К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, – их определения окажутся противоречивыми. Причем противоречивыми у каждого и в текстах трех авторов.
Поэтому после упорного штудирования и написав десять тетрадей конспектов и выписок из книг Маркса и его предшественников («Философские тетради») Ленин признал: «Нельзя вполне понять “Капитала” Маркса и особенно его первой главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя!!».
Ф. Энгельс в своем объяснении в трактате «Политическая экономия. Предмет и метод» дает свое «ясное и точное определение политической экономии»: «Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, — тот, очевидно, не дал бы ничего, кроме самых банальных общих мест. Таким образом, политическая экономия по своему существу — историческая наука. Она имеет дело с историческим, т. е. постоянно изменяющимся материалом… При этом, однако, само собой разумеется, что законы, имеющие силу для определенных способов производства и форм обмена, имеют также силу для всех исторических периодов, которым общи эти способы производства и формы обмена» [62, с. 151].
Какие законы «имеют силу для всех исторических периодов»? Почему это «само собой разумеется»? Ведь только сказано: «Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, — тот, очевидно, не дал бы ничего».
Энгельс утверждает, что «политическая экономия по своему существу — историческая наука. Она имеет де¬ло с историческим, т. е. постоянно изменяющимся материалом». А дальше оказывается, что политэкономия «еще только должна быть создана» и «ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа». Можно пожалеть русских ученых профессоров, плохо понимавших политическую экономию.
Энгельс объясняет: «Политическая экономия как наука об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых, соответственно этому, в каждом данном обществе совершается распределение продуктов, — политическая экономия в этом широком смысле еще только должна быть создана. То, что дает нам до сих пор экономическая наука, ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства: она начинает с критики пережитков феодальных форм производства и обмена, доказывает необходимость их замены капиталистическими формами, развивает за¬тем законы капиталистического способа производства и соответствующих ему форм обмена с положительной стороны, т. е. поскольку они идут на пользу общим целям общества» [62, с. 153-154].
А дальше говорится, что классическая политэкономия – не актуальное изучение хозяйства, а «выражение вечного разума и вечные законы природы»: «Новая наука была для них [тогдашним экономистам] не выражением отношений и потребностей их эпохи, а выражением вечного разума; открытые ею законы производства и обмена были не законами исторически определенной формы экономической деятельности, а вечными законами природы: их выводили из природы человека. Но при внимательном рассмотрении оказывается, что этот человек был просто средним бюргером того времени, находившимся в процессе своего превращения в буржуа, а его природа заключалась в том, что он занимался производством и торговлей на почве тогдашних, исторически определенных отношений» [62, с. 155].
И надо учесть суровое предупреждение Маркса о том, что на каждом этапе развития политэкономии капитализма их авторы искажали реальность хозяйства прежних этапов. Он писал: «Буржуазная политическая экономия лишь тогда подошла к пониманию феодальной, античной, восточной экономики, когда началась самокритика буржуазного общества. В той мере, в какой буржуазная политическая экономия целиком не отождествляет себя на мифологический манер с экономикой минувших времен, ее критика прежних общественных форм, особенно феодализма, с которым ей еще непосредственно приходилось бороться, походила на ту критику, с которой христианство выступало против язычества или протестантизм — против католицизма» [16, с. 39].
Это – предупреждение о том, что над политэкономией довлела идеология. Что же относительно «политической экономии как науки об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах», это противоречит здравому смыслу. Даже общности одного этноса или народа имеют разные представления хозяйства и действуют согласно совершенно разных ценностей и табу. Это мы сегодня наблюдаем в Российской Федерации. А, например, в начале ХХ века в России произошел цивилизационный разрыв крестьян с помещиками и буржуазии.
Европейски образованные помещики и политики исходили из западных представлений о частной собственности (из политэкономии), требования крестьян передела земли выглядели в их глазах преступными и отвратительными посягательствами на чужую собственность. Две части общества существовали в разных системах права и не понимали друг друга, считая право другой стороны «бесправием». На Западе издавна сложилась двойственная структура «право — бесправие», в ее рамках мыслил и культурный слой России начала ХХ века. Но рядом с этим в России была более сложная система: «официальное право — обычное право — бесправие». Обычное право для «западника» казалась или бесправием, или полной нелепицей. Конфликт двух производственных укладов и почти двух миров — крестьянства и помещичьего хозяйства – привел к революции.
К. Леви-Стросс, изучавший контакты Запада с иными культурами, писал «Тpудно пpедставить себе, как одна цивилизация могла бы воспользоваться обpазом жизни дpугой, кpоме как отказаться быть самой собою. На деле попытки такого пеpеустpойства могут повести лишь к двум pезультатам: либо дезоpганизация и кpах одной системы – или оpигинальный синтез, котоpый ведет, однако, к возникновению тpетьей системы, не сводимой к двум дpугим» [12, с. 335].
Но оpигинальный синтез не по силам эпигонам, это делают те, кто знали и понимали и Запад, и культуру собственной страны и своего народа. А те политики, предприниматели и интеллигенты-западники, которые принимали политэкономию как чистое зеркало реального хозяйства, становились банкротами. Монетаpизм – не пpосто течение в политэкономии, это философское учение, ставшее одной из культуpных опоp совpеменного общества в западноевpопейской цивилизации. Когда фоpмиpовалось это общество, осмыслению сущности денег (монеты) посвятили свои тpуды почти все кpупнейшие философы Евpопы – от Ньютона до Гоббса, Монтескье и Юма. М. Фуко в своей книге «Слова и вещи», где он пытался начеpтить тpектоpию pазвития культуpной основы западной цивилизации, pассматpивает монетаpизм и понятие денег как одну из ключевых глав этого pазвития. Евpопа пpошла дpамати¬ческий путь, пока монетаpизм смог пpевpатиться в сложный и очень pискованный инстpумент пpактической экономики! Сколько умолчаний, отpицаний и трансформаций пpетеpпело понимание смысла самого слова деньги.
Россию, с ее тысячелетней истоpией, не пригласили в этот синклит, ее представления о деньгах были иными. Разве бы сказали в России, как евpопейский философ ХVII века, что «золото и сеpебpо – самая чистая субстанция нашей кpови, костный мозг наших сил, самые необходимые инстpументы человеческой деятельности и нашего существования»? Почему Гоббс с энтузиазмом воспpинял откpытие кpовообpащения Гаpвеем? Потому что оно давало ему наглядную и «естественную» метафоpу: деньги по венозной системе налогов стекаются к сеpдцу госудаpства-Левиафана. Здесь они получают «жизненное начало» – pазpешается их выпуск в обpащение, и они по аpтеpиальному контуpу оpошают оpганизм общества. Деньги пpиобpели смысл одной из важнейших знаковых систем Запада, стали пpедставлять людей, явления, общественные институты. Поpожденные в ходе этой эволюции культуpные стеpеотипы появляются и сегодня на Западе на каждом шагу, в самой обыденной обстановке.
Политэкономия – это плод эволюции сложной и специфической цивилизации, под котоpым покоится целый айсбеpг культуpных и философских обpазований.
Превращение языка в орудие господства положило начало и процессу разрушения языка в современном обществе. Послушаем Хайдеггера, подводящего после войны определенный итог своим мыслям (в «Письме о гуманизме»): «Повсюду и стремительно распространяющееся опустошение языка не только подтачивает эстетическую и нравственную ответственность во всех употреблениях языка. Оно коренится в разрушении человеческого существа. Простая отточенность языка еще вовсе не свидетельство того, что это разрушение нам уже не грозит. Сегодня она, пожалуй, говорит скорее о том, что мы еще не видим опасность и не в состоянии ее увидеть, потому что еще не встали к ней лицом. Упадок языка, о котором в последнее время так много и порядком уже запоздало говорят, есть, однако, не причина, а уже следствие того, что язык под господством новоевропейской метафизики субъективности почти неудержимо выпадает из своей стихии» [60].
Выделим главное в его мысли: язык под господством метафизики Запада выпадает из своей стихии. Не будем доверять ярлыкам и названиям, а будем рассматривать сложившиеся процессы и отношения, а также нормы, которые задают власти населению и субъектам хозяйства, а также внушают идеологические образы, которые оправдают требуемые нормы и законы.

И.Т.

Сообщения : 67
Дата регистрации : 2010-05-30

Вернуться к началу Перейти вниз

Вернуться к началу

- Похожие темы

 
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения